Украинское национальное писательство как структурированная единство региональных текстов украиноведчески часть 4

да, обязательно с двумя «с»). К слову, стоит напомнить, что единственное событие национальной истории, которую непрерывно тиражировали (от иллюстраций в школьных учебниках до мозаичных панно в колхозных клубах) — это т. н. «Переяславская рада», визуальные ряды интерпретаций которой оставались в сущности вещи неизменными: на переднем плане казак-запорожец с какой неестественно гомосексуальной нежностью обнимает бородатого московского стрелка, с преданностью комнатного щенка заглядывая в его выпуклые глаза, а в глубине изображения Богдан в окружении бояр в причудливых шапках показывает булавой в направлении «первопрестольной».
Собственно, щонайинтесивниша дискриминация киевского знаково-метафорического комплекса была вызвана также и тем, что ему в украинском культурном континууме была имманентно присущей величайшая сила сопротивляемости на внешнее давление, способность сохранять внутреннюю доминанту среди самых неблагоприятных обстоятельствах. Решающими были здесь, с одной стороны, как надчасова энергетика места (по В. Скуратовский, восточные славяне, за исключением гор Карпатских, селились на равнине, а здесь они обживали горы, не круче Римские; подобное непрерывное соревнование вертикального и горизонтального со временем создало целый комплекс парадигм киевской сакральной традиции — напомним только ЕЕ выразительные составляющую — «Киево-Печерский патерик», что, по М. Грушевским, обрел статус постоянно возобновляемого текста, «золотой книги Украинский письменной людей»), а с другой — поистине беспримерная универсальность исторической судьбы города Кия. При этом следует акцентировать и особенности частично неожиданной, частично закономерной Киев и для его жителей, и для окружающей ойкумены — то чаще всего просто «Город» (значимое настолько, что даже поименовуваты его нет необходимости — вспомним «Город» В. Пидмогильного или антиукраинской по содержанию, но чрезвычайно «киевский» за ассоциативными рядами роман М. Булгакова «Белая гвардия»). Это вызывает удивление тем больше, если вспомним, что Украина в течение всей ее истории (и государственной, и без государственной) отличалась достаточно высоким уровнем развития городов и городских поселений; иностранные путешественники даже называли Киевскую Русь «страной городов» — наверное, алгебра аналитической рефлесии остается бессильной перед парадоксами реальной бытийности. Однако, можно попробовать хотя бы акцентировать на отдельных аспектах подобной тотальности: еще в самом начале XIX в. философ Ф. Шлегель говорил о урбаннисть как особую форму существования и осуществления сообщества, в регистрах которой мир саморозгортаеться в безграничности своего становления и роста — в противовес сугубо рустикальной замкнутости, ограниченности горизонта. Именно Киев и стал той первой естественно-метаисторической «точкой», что в ней украинство попыталось прорваться сквозь змеиные кольца вечных возвратов цикличности «безвременья» к линейности перспективы (речь идет пока о Володимирове крещения Ураины-Руси в 988 году). И память об этом новооткрытый горизонт, горизонт единения с миром сохранялась, несмотря на все более поздние пропасть и катаклизмы — вспомним хотя бы квинтэссенцию подобной настроевости в гоголевских строках его «Страшной мести»: "За Киевом показалось неслыханное чудо. Все господа и гетманы собирались дивиться сему чуду: вдруг стало видимо далеко во все концы земли ". Примечательно, что в украинской литературе Киев никогда не осмысливается как город-спрут, город, уничтожает жизненно поздравительную энергетику личности — пока приходит в голову «Медный всадник» Пушкина. О. Забужко в своем упоминавшемся уже выше философском анализе стихов Шевченко сравнивает его трактовка города-призраки, города-убийцы Петербурга (речь идет не столько за конкретику, как за метаисторию: подобный архетип неприятие имперского города-знака последовательно реализуется в целом массиве текстов национального литературы, включая громкую «Московиаду» Ю. Андруховича) с всеохватность вертикали киевоцентричной обертонов поэта («Как на небе висит // Святой Киев наш большой, // Святым чудом сияют // Храмы Божии.»). В национальной словесности (М. Филянський «Киев», М. Зеров «Киев с левого берега», П. Тычина «Золотой шум», Стус «За мной Киев тянется в снах.», Киевская тема поэзии Украинский шестидесятников) столицу над Днепром осмысливали как место единения-диалога времени индивидуального и времени исторического, экзистенциальная тональность которого одинаково далека и от хищных полостей дегуманизированным, «агрессивно-репрессивной нимотности», которая подавляет человека своей мнимой «величием» и «блеском», и от псевдоплюралистичного карнавала, в сутки постмилениуму поименовуеться еще и культурным глобализмом, карнавала, который свои тоталитарные интенции скрывает за пластмассовой улыбкой рекламы. На этих просторах, где ". С крестом, // Облученный, // милости Божией в сердце раненный // Получается Андрей Первозванный.// Ступает на горы «, чувствуется, как уплотненные пласты времени материализуются в непрерывную напряженность эсхатологической перспективы, в которой извечном соревновании конкретики» здесь и-теперь-пребывания "и надчасся снимается в каком-то высшем единении этих регистров. Возможно, потому, что Днепр, этот, по В. Скуратовский, точный циферблат периодического космического времени, непрестанно течет и снова возвращается, ритмами своих пульсаций учит киевлян — только и только «киевлян», ибо «киевляне», наяву не слышали на энергетику места , в принципе не способны научиться чему-- понимать вечность не как холодный блеск отчужденной идеальной сущности, а как тепло и уют очеловечено «дома бытия» (Хайдеггер). Вместе с тем именно киевский текст из среды других региональных дискурсов кажется наиболее базовых для творения государственного мифа, но последнее вовсе не свидетельствует, что он идеологически обслуживает «звероподобного идола власти» (А. Камю): антиимперская насыщенность украинской истории в ЕЕ преемственности и целостности является надежной «противоядием» опасности подобных извращений. В его мощном силовом поле все до досрочные и преходящие элементы сводятся в единую сущность; понравившаяся Е. Маланюком «государственная бронза» («И галактический Киев бронзовеет // в мерцании дорогих ликов», — в известной Стусовские поэзии предикативность является уже не такой и неожиданной, но обратите внимание: Киев — «галактический», следовательно, его местонахождение — и в предметной реальности, и в трансцендентальное измерениях) предоставляет ему киевском текста, признаков законченность и завершенность. Но одностороннее потрактовування Киева только как иерархизуючо-государственно фактора (дань ему, особенно в ранний период своего творчества, отдал тот же Е. Маланюк, для круга поэтов «висникивцив» подобная интерпретация была вообще едва ли не определяющей) является и опасным, и несоответствующим , так сказать, эстетической правде украинской литературы: интеллектуальный сюжет Киева-знака, Киева-метафоры вообще никогда не осмысливали как реальность жестко-структурированную, а, следовательно — надличное, подобной надособовости не ощущалось в «материи» творчества ведущих репрезентантов киивськогообразотворення. Кстати, именно с этим городом и его текстом связано становление и развитие т. н. «Киевской поэтической школы» (В. Голобородько, М. Григорьев, В. Рубан, В. Илля, В. Кордун, С. Вишенський,

Обсуждение закрыто